Тараканы, иглы и домогательства: врач рассказала, почему не любит пациентов и считает это нормой

В 16 лет ей казалось, что врач — это про помощь и благодарность. Спустя 10 лет она возненавидела вызовы на дом, перестала любить пациентов и мечтает уйти из профессии.

Откровенный монолог участкового терапевта, которая хотела помогать, а стала обслуживающим персоналом. В анонимной колонке для NGS55.RU она рассказала о тараканах в квартирах пациентов, просьбах сходить в аптеку, угрозах и домогательствах. Далее — от первого лица.

Как и многие выпускники, я не знала, куда иду. В 16–17 лет были розовые очки, и всё представлялось иначе. У меня не было знакомых в медицине, родственников тоже — никто не рассказал, как это на самом деле. Я просто поступила, отучилась, а после университета буквально в первый месяц очки спали и начала появляться ненависть к профессии.

Почти все проходят через поликлинику, и я не стала исключением, отработала положенное время участковым терапевтом. Мне нравилось сидеть на приеме, разговаривать с людьми, выслушивать их, но вызов на дом — тот самый бич, который всё портит. Я бы отменила их или сделала платными, как и вызов скорой помощи. Большинство из них абсолютно необоснованные, пустая трата времени, издевательство над врачом.

Однажды меня вызвали по активу скорой. Приезжаю, на пороге стоит парень в трусах, а по дому бегают тараканы.

— Мама руку сломала.

— Почему в травмпункт не поехали? Скорая же вас не увезла, значит перелома не увидели.

— Сделайте что-нибудь на дому.

Я терапевт, что я сделаю? Поэтому ушла, провожал меня этот парень в трусах. Позже снова попала на этот же адрес — вызов из-за давления. Расспрашиваю, что принимали. Оказалось, выпила три таблетки максимальной дозировки препарата, который обычно не пьет. Пока я измеряла ей давление, у меня между ног пробежали два таракана. До сих пор помню этот адрес, хотя прошло два года.

Были и другие истории: вызов на восьмой этаж, лифт не работает, зима, я в пуховике. Поднимаюсь, открывают дверь и говорят:

— Вы могли бы не приходить.

— Почему вы не позвонили в регистратуру и не отменили вызов?

— Забыли.

Или вызов с формулировкой «болят губы». Прихожу, женщина раздвигает ноги и говорит: «Половые губы». Один парень вызвал скорую из-за температуры 37,1. На вопрос, почему не пришел в поликлинику, слышу: «Так проще вызвать врача». Однажды пришел вызов с пометкой «ветрянка», я отказалась идти, так как не болела ей в детстве. Руководство сказало: «Вы не особенные». Бывали и наркопритоны: захожу, валяются иглы, повод для вызова — давление повысилось. Интересно почему.

Постепенно начались и другие проблемы. У нас нет рабочих номеров телефонов, и иногда приходилось звонить с личного, чтобы что-то уточнить. Пациенты сохраняют номер, и он разлетается по всему участку: постоянные звонки и СМС. Могли набрать в 06:00: «У меня кость в горле застряла, сделайте что-нибудь».

Врачей часто приравнивают к курьерам, только мы не курьеры и не соцработники. Например, выписываю одинокой бабушке препарат, она спрашивает:

— А кто мне его привезет?

— Я не знаю.

— А что такого? Вы бы могли сходить в аптеку.

Мне предлагали купить лекарства из своего кармана. Я назначила лечение, а вы сами или кто-то другой будет покупать препарат — не моя забота. Как вы принимаете его — ваша ответственность и ваше здоровье.

Больничные — отдельная история. Был случай: абсолютно здоровый мужчина вызвал меня на дом продлить больничный — все симптомы прошли. Я отказалась, он написал жалобу. Руководство повелось, продлило ему больничный задним числом, чтобы жалоба дальше не пошла, а с меня сняли деньги.

Другая пациентка, симулянтка, которую все знали в поликлинике, постоянно вызывала скорую. Я осмотрела ее на дому и отказалась открывать больничный — нет признаков нетрудоспособности. На меня опять пожаловались, руководство опять открыло ей больничный задним числом.

Пациенты имеют право разговаривать с нами, как захотят, но у нас такой возможности нет. Мы иной раз не можем себя защитить, а руководство встанет на сторону пациента. Я всегда задаюсь вопросом, почему у врачей есть памятка, как надо общаться с пациентом, чтобы не нарываться на конфликт. Но у пациента такой памятки нет.

Многие скрывают от нас то, что мы обязаны знать. Вызвала женщина с ОРВИ, лечу ее две недели — ничего не помогает. Расспрашивала о хронических заболеваниях, аллергии — сказала, что ничего нет. Делюсь с коллегами, медсестра говорит: «Так у нее же ВИЧ». Я в шоке, и хоть они имеют право не говорить, но из-за такого сокрытия врач может не только неправильно лечить, но и рискует своим здоровьем. Когда работала студенткой во время ковида, были пациенты с ВИЧ. Они дергаются, игла может попасть в тебя. Потом полгода живешь в подавленном состоянии, сдаешь анализы, боишься, что заразился.

Даже на обычном приеме случается абсурд. Прихожу на работу после вызовов, пациенты хватают за руку перед кабинетом: «В очередь!» Сажусь, выходит моя медсестра: «Ой, привет, а чего ты сидишь?» Все в шоке — они не пускали врача. В субботу прихожу за 20 минут до приема, толпа у дверей.

И при этом люди возмущаются, что медработники в компьютере что-то смотрят. Чаще всего мы ищем код по международной классификации болезней МКБ-10 или дозировки препаратов. Мы не можем знать все торговые названия и все диагнозы наизусть. Раньше врачи сидели со справочниками, сейчас — с компьютером.

Пришла на вызов к бабушке померить давление — она начала меня царапать и кусать. Убежала в слезах и сказала заведующей, что больше на этот адрес никогда не пойду. На приеме мужчина, состоящий на учете в психдиспансере, начал приставать к моей молодой медсестре — хватал за руки, близко подходил. Пришлось встать, открыть дверь и попросить других вывести его.

Про постоянные домогательства от мужчин я вообще молчу — это уже база, норма. Особенно отвратительно, когда это старые деды, которые потом притворяются: «Ой, это я случайно». Но даже эти нападки, домогательства, хамство я, если честно, воспринимаю как норму. И это ужасно.

Отдельная боль — это жалобы. Лежачая бабушка с пролежнями — уже дыра в копчике, гангрена, но сын постоянно писал отказы от госпитализации. Я уговорила его, бабушку госпитализировали, потом она умерла — и на меня приходит жалоба, что я не оказала помощь. Хорошо, у меня были все отказы, крайней хотели сделать меня.

Другая лежачая бабушка, подозрение на пневмонию. Сын отказался от госпитализации, обматерил меня на лестнице, потом она умерла, жалоба пришла на меня — я была последним врачом. Отказа у меня не было, потому что он не стал писать отказ и, уходя, послал на лестнице. Выкрутилась только потому, что и другие доктора подтвердили: они тоже давали направление на госпитализацию.

Сейчас медицина — в основном бюрократия: миллион отчетов, таблиц, планов. Ты чувствуешь себя не врачом, а каким-то машинистом, писателем, поэмы сочиняешь. Документация и электронно, и бумажно — одно и то же пишешь по несколько раз. Диспансеризация — все знают, что она липовая. Медико-социальную экспертизу мы писали в выходные, потому что в рабочее время за 12 минут приема это невозможно.

Как-то медсестра спросила меня:

— Доктор, вы ненавидите пациентов?

— Нет.

— Да, вы же добрый доктор. А вы любите пациентов?

— Нет, я их не люблю, они мне абсолютно чужие люди. У меня есть родные, к которым я испытываю эмоции, а к чужим — нет. Я выполняю свою работу, любить их не обязана.

Четыре года прошло после выпуска. Я не работаю терапевтом, перешла на другую специальность, но эти голоса у меня в голове продолжают громко повторять: «Увольняйся, уходи из медицины навсегда».

Не хочется работать из-за отношений — с пациентами, с руководством, из-за этих планов, из-за вызовов на дом, которые были моим самым страшным кошмаром.

Конечно, есть хорошие люди, я даже с некоторыми поддерживаю связь, но отрицательные случаи отпечатываются в голове сильнее. Я чувствую, что зря училась, зря потратила время, всю свою молодость — могла бы обучиться на кого угодно другого. Мне скоро под тридцать, начинать заново страшно, я ничего больше не умею, кроме как лечить. И я варюсь в этой каше, в этой бюрократии, в этой оптимизации, с каждым годом становится всё хуже. Скоро врачей такими темпами реально не будет, многие увольняются. Я пока держусь, но, честно, хочется уйти.